«…и где найти нам средства, чтоб вновь попасть туда?»

Рассказы для армавирских детей 1960-1970 гг.

Владимир Шнайдер

Время беспощадно стирает город моего детства.

Мне нужно было записать эту фразу, иначе я стал бы повторять её про себя тысячу раз.

«Куда уходит детство?»… Пожалуй, есть у Пугачёвой несколько песен, за которые я готов простить ей всё то, что она сделала с собой после них.

Время замещает старые части моего города новыми. Оно неспешно играет паззлами эклектичных картин, в которых архитектурная псевдо старина сочетается с настоящей стариной, когда-то натужно подражавшей столичным образцам. И это выглядит ещё самым удачным решением.

Стёрлись многочисленные маршруты автобусов, а вслед за ними и остановки, возникавшие прежде в самых неожиданных местах. Проходя мимо их едва вдающихся в проезжую часть асфальтовых платформ и разрушенных бордюров, сейчас уже трудно поверить, что это место когда-то привлекало людей.

Исчезли старые магазины, унеся с собой белые чепчики продавцов, механические кассовые аппараты и пластмассовые сеточки с граммами шоколадных конфет, среди которых одна обязательно была разрезана пополам. И только бетонный пол, усеянный мраморной крошкой в прожилках зелёного стекла, разграничивающего его серые и грязно-розовые ромбы, смутно напомнит о том, как ты когда-то тоскливо смотрел на него, изнывая в очереди за колбасой.

Исчезли телефонные будки, а говорить о своих делах громко и где попало, перестало кого-то смущать.

Автоматы с газированной водой освободили плоскости городских стен, и эти выцветшие участки уже давно закрыли штукатуркой каких-то модных технологий. Условная гигиена ополаскиваемых в фонтанчиках стаканов сменилась разовой посудой, более соответствующей фобиям общества, застигнутого СПИДом.

К двум ресторанам на весь город теперь добавилось тридцать, а вместе с переходными и гибридными формами этих заведений, наверное, все сто. При этом складывается впечатление, что большая часть населения бывает в них ничуть не чаще чем тридцать лет назад.

Куда-то подевались подтянутые курсантские патрули, некогда часто встречавшиеся на улицах города. Один офицер и двое «курсачей» с повязками. Они вспоминаются мне почему-то исключительно в шинелях.

Уже не рисуют киноафиш. Уже нет тех выдумщиков-художников при кинотеатрах, которые изобретали для каждого нового фильма свои шрифты и расцветки, а ниже названий банальным чёрным цветом писали через запятую время начала сеансов. Странное дело, но даже на первый девятичасовой просмотр никогда не было настолько мало зрителей, чтобы контроллёр на входе сказал: сдавайте билеты, сеанс отменяется. Его никогда не отменяли, потому что для многих, кто не успел купить билет на вечер в кассах предварительной продажи, этот самый первый сеанс и был шансом увидеть заветную «Бездну», «Четырёх мушкетеров» или «Анжелику - маркизу ангелов». Тогда было о чём поговорить с одноклассниками, тогда было о чём помечтать перед сном, тогда казалось, что ты сумел не пропустить какой-то важной и необходимой ступени развития.

А какой запах был у чая! Казалось, он обволакивал собою весь дом. У нас в семье было много разных подстаканников: жёлтых позолоченных, эмалированных темно-синих, с рельефами-пейзажами Москвы, юбилейных, с животными… Обычно мы пили чай из кружек, но иногда и из стаканов; больше ради любопытства. Обедая какой-нибудь жареной картошкой и казалось совсем уж насытившись, выпиваешь полстакана чая, и кажется, готов съесть ещё столько же.

Чай мне запомнился почему-то в образе огромных прессованных плит, торчком стоявших где-нибудь в верхней части витрины продуктового магазина.

Эти плиты исчезли, как и специальные ложечки, которыми пробовали на свежесть хлеб, они исчезли, так же как и берёзовый сок в трёхлитровых баллонах, как и прозрачные молочные бутылки, и молочные же треугольные пакеты, соки в стеклянных кувшинах, одним из которых обязательно был томатный; они исчезли, так же как и сладкие кукурузные палочки в больших картонных пачках с малышом, в которых где-то на дне обязательно прятался кусочек спрессованной сахарной пудры…
 

Вернуться к списку рассказов